Круговая подтяжка [= Экзотические птицы ] - Ирина Степановская

– Хочет домой – выписывай. – Маша смотрела на Дорна и недоумевала. Три дня прошло с тех пор, как он страстно целовал ее в этом самом кабинете. И больше ни слова личного, ни намека. Что это было с ним тогда? И что сейчас с ней происходит? Маша прикрыла глаза. Все тело ее затопило желание. Она забыла бы обо всем: о его ненадежности, меркантильности, даже склочности, только бы он подошел к ней и обнял. Как в тот раз – не дружески, а по-мужски – сильно и страстно.

– Больная уйдет – койко-дни потеряем. – Владик взял со стола подаренный сувенир – хорошенькую ручку с золотым пером – и скептически повертел в руках.

«Ну, подойди! Обними!» – кричало ему Машино сердце.

– Кто тебе дарит такие дурацкие подарки?

– А ты что, ревнуешь? – Чего бы она не отдала, чтобы он сказал «да».

– Нисколько. – Он небрежно швырнул ручку на стол.

– Я думаю, пусть лучше она уйдет от нас якобы выздоровевшая, чем мы дождемся, пока ее боли вернутся. – Маша потерла лоб и отвернулась к окну, чтобы не смотреть на Дорна.

– Так ты считаешь, что это не наше лечение ей помогло?

– Барашков утверждает, что боль ей сняла его жена, врач-гомеопат.

– И ты веришь этому шарлатану?

– Как не верить? Еще сутки назад я думала, что она всю стену своей головой разнесет, а сейчас сидит как огурчик.

– Маринованный огурчик не первой свежести, – заметил Дорн. – Я вам все время говорил, что эта больная – симулянтка, и это все было заранее подстроено!

– Да ну, ерунда! – Мышка на минутку отвернулась от окна и посмотрела на него. – Есть же объективные признаки испытываемой боли. А то так любой человек придет и скажет: «Мне больно, давай мне больничный, освобождай от армии, плати пенсию!» Нет, она не врала! Я верю, что боль она чувствовала. И, в общем, не верить Барашкову у меня поводов нет.

– Хочешь быть для всех добренькой? – Владик прищурил глаза и стал похож на голодного леопарда.

Маша помолчала, сглотнула слюну, ее подташнивало от напряжения. Она думала – все-таки подойдет он или нет?

Дорн собрался уходить.

– Так выписывать или нет?

Мышка посмотрела на него и вдруг поняла, что больше не хочет, чтобы он ее обнял. Пропало желание.

– Знаешь, Владик, – сказала она. – Ты и красивый, и умный, но все-таки чего-то в тебе не хватает. Чего-то эмоционального, наверное. До такой степени не хватает, что хочется превратить тебя опять в маленького мальчика и воспитать по-другому. Чтобы ты вырос таким же красивым и умным, как сейчас, но чтобы еще был и добрым! – Ее эскапада была настолько неожиданна, что Владик не нашелся сразу, что ответить. Он посмотрел на нее молча и вышел из кабинета. Мышка прислушалась – Дорн шел по коридору и насвистывал веселую песенку. Только свист его был невеселый.

«Да, не поцеловал ее больше, – думал он. – Ну, не хотелось мне этого. Почему я всем чем-то обязан?» Он вспомнил, как осторожно за завтраком подложил перед женой рекламу из женского журнала. «Аборты в загородной клинике. Лечение и отдых в ближайшем Подмосковье».

– Прекрасное место, – вскользь заметил он за кофе. Алла спокойно взяла журнал, еще раз мельком пробежала взглядом по строчкам и вдруг быстрым движением разорвала журнал на половинки и швырнула ему в лицо.

Дверь в комнатку Генриетты Львовны была открыта, туда, конечно, никого еще не положили. Голос Барашкова раздавался из палаты Тины. Райки не было в коридоре, и только ее подружка, сидя за столом, делала вид, что серьезно изучает листы назначений. Внезапно обернувшись, Владик увидел, что она с каким-то странным ехидством глядит ему вслед. Он вздохнул и закрыл за собой дверь ординаторской.

А Маша сидела у себя в кабинете и размышляла. «Любить и видеть все недостатки – разве так можно? – спрашивала она себя. И сама же себе отвечала: – Оказывается, можно».